На воркшопе по диссоциации на конгрессе EABCT в Брюсселе самая живая дискуссия разгорелась не вокруг протоколов, а вокруг одного явления, которое ведущий, исследователь из Университета Тура, наблюдает у себя в клинике всё чаще. Люди приходят с готовым диагнозом: «у меня диссоциативное расстройство идентичности, я почти уверена, просто подтвердите».
Важная оговорка, которую делал и сам ведущий. Речь не о том, что кто-то «притворяется». ДРИ существует, это тяжёлое расстройство, обычно на фоне массивной ранней травмы, и людям с ним очень плохо. Речь о другом: наряду с этим появилась презентация ДРИ, которая выполняет иную функцию, и клиницисту важно уметь их различать. Не для того, чтобы разоблачить, а чтобы лечить то, что есть на самом деле.
Ведущий сейчас ведёт исследование, сравнивающее эти две группы, и поделился списком признаков, которые предложили коллеги. Вот они.
Как человек пришёл. Просит подтвердить диагноз, который уже поставил себе сам или который ему предложил кто-то без формальной оценки. Часто: «у подруги ДРИ, я почитала, у меня всё сходится».
Что знает. Знает о ДРИ очень много, иногда больше терапевта. Использует клинические термины и даже внутренний жаргон сообщества: специальные названия для «детских» частей, для «защитников».
Как говорит. Легко и без стыда рассказывает о частях, мало избегает болезненных тем. Это самый важный признак, и вот почему. Люди с подлинным ДРИ боятся об этом говорить. Они уверены, что их сочтут сумасшедшими и госпитализируют, они не любят возвращаться к теме, им стыдно. Открытость здесь не признак доверия, а сигнал.
Что показывает. Анонсирует и демонстрирует переключение между частями прямо на первой встрече, до всякого доверия. Ведущий рассказал случай из своего исследования: на вопрос о частях человек предложил «могу показать», ведущий ответил, что не нужно, и переключение с изменением голоса всё равно произошло. Части-животные он тоже относит к красным флагам.
Чего нет. Нет вторжений травматических воспоминаний, иногда нет травматического опыта вообще. Нет амнезии на повседневные события, той самой, при которой человек может прийти на трёхчасовой семинар и не помнить, о чём там говорили. Нет голосов частей, которые переживаются как «кто-то другой говорит со мной».
Как ведёт интервью. Любой вопрос возвращает к частям: спрашиваешь про сон, отвечает «у меня всё хорошо, но вот у другой моей части…».
Что получает. Видео, сообщество, семинары, иногда деньги.
И ключевой тест, который ведущий задал залу: как человек отреагирует, если сказать ему, что, возможно, это не ДРИ? Ответ зала был единодушным. Человек с подлинным ДРИ скажет «слава богу» или «вы ошибаетесь, я пойду к другому», но в любом случае он не хочет этого расстройства. Человек из второй группы расстроится и разочаруется. Он не хочет от него отказываться.
Гипотеза ведущего про вторую группу: это способ обрести идентичность, внимание, друзей, место в сообществе. Социальные сети играют здесь заметную роль. И это тоже страдание, просто другое, и работать с ним нужно иначе: не подтверждать диагноз и не спорить, а разбираться, какую задачу решает такая идентичность.
Что из этого следует для практики. Во-первых, не ставить и не подтверждать ДРИ по запросу, только по формальной оценке. Во-вторых, смотреть на отношение человека к диагнозу: стыд и страх говорят об одном, охотная демонстрация о другом. В-третьих, помнить, что распространённость ДРИ в 1–2 %, которую цитируют, получена самоопросниками и включает обе группы. «Чистое» ДРИ очень редко, и если заявить, что вы на нём специализируетесь, к вам придёт много людей, у которых его нет.